Язык как важный признак этноса

Язык как важный признак этноса

Содержание

Раса, этнос, языки: их соотношение. Контактные языки как специфический результат языковых контактов

Является ли язык обязательным признаком этноса?

Определяющий признак этноса — этническое самосознание

Как отличить язык от диалекта?

Надэтнические многоязычные общности: консолидация и добрососедство или мины замедленного действия?

Право на различие: этноязыковая самобытность против стандартизации и глобализма

Смешение языков. Пиджины и креольские языки

Зарождение контактного языка

Типы пиджинов и их эволюция

Становление развитых контактных языков

Контактный континуум

Функционирование развитых пиджинов и креольских языков

Раса, этнос, языки: их соотношение. Контактные языки как специфический результат языковых контактов

Старинный синкретизм значений ‘язык’ и ‘народ’ в слове язык, восходящий еще к старославянским текстам, известен языкам различных семей: индоевропейским (например, лат. lingua), финно-угорским (причем не только финскому или венгерскому, но и коми-марийскому), турецкому, некоторым языкам Африки. Эта семантическая двуплановость говорит о тесной связи понятий "язык" и "народ" в сознании людей: один народ — это те, кто говорит на одном языке, а язык — это то, на чем говорит народ, он объединяет народ и отличает его от других народов. Действительно, этнический и языковой принципы группировки народонаселения во многом совпадают и взаимосвязаны. При этом оба принципа противопоставлены антропологическому (расовому).

Расы объединяют людей по наследственному биологическому сходству (цвет кожи, характер волосяного покрова, строение черепа, цвет и разрез глаз, форма губ и т.п.). Звуковой язык человека древнее, чем расы. Становление языка и становление вида Homo sapiens взаимно связаны, это происходило примерно 50 — 40 тыс. лет назад. Разделение же человечества на расы связано с расселением племен из общей прародины человечества (Центральная или Южная Африка, по предположению антропологов) по всей территории Земли и происходило значительно позже, под длительным влиянием климатических и географических условий. С другой стороны, современная генеалогическая группировка языков (в зависимости от степени родства языков, происходящих из общего языка-источника — праязыка) также складывалась независимо от дальнейшего дробления и смешения рас.

Естественно, что определенные соответствия между границами территорий, заселенных одной расой, и границами языковых семей существуют. Например, на языках малайско-полинезийской семьи не говорит ни один народ евразийской (белой) расы; напротив, языки кавказской семьи не встречаются на территориях, заселенных народами негроидной (черной) и монголоидной (желтой) рас. Однако это лишь географическое совпадение принципиально разных сущностей.

Как все генетическое, биологическое, расовый фактор подспудно и глубоко определяет менталитет народов. Естественно допустить, что такое общее воздействие могли испытывать и языки. Однако доказательств подобной зависимости нет. На индивидуальном уровне то, какой язык является родным (материнским) для конкретного человека, зависит не от его антропологических характеристик, а от языкового коллектива, в котором он вырос. В США английский — это родной язык и белых и черных, а также многих индейцев. В Казахстане, по данным переписи 1979 г., свыше одного процента казахов назвали своим родным языком русский. Таким образом, не существует "антропологической" предрасположенности людей разных рас к языкам определенных семей или групп.

Совсем по-иному соотносятся между собой карта народов мира и карта языков мира. Они не только во многом совпадают, но и существенным образом взаимно обусловлены. Дело в том, что само формирование отдельной этнической общности (племени, народности) связано с языковым объединением населения определенной территории. Общность языка, наряду с общностью территории, экономической жизни, известной общностью культуры и этническим самосознанием, является существенным признаком этноса. С другой стороны, конкретное языковое образование воспринимается как язык (а не как диалект или жаргон) только в том случае, если оно обслуживает отдельный народ и при этом весь данный народ.

Генеалогическая классификация языков мира (от греч. genealogia — родословная) выявляет родственные связи между языками, составляющими отдельную языковую семью (например, индоевропейскую, или тюркскую, или семито-хамитскую, афразийскую, финно-угорскую и др.; известно более 20 семей языков). Языковые семьи разделяются на группы языков (например, в кругу индоевропейской семьи есть группы индийская, иранская, славянская, балтийская, германская, романская, кельтская, греческая, албанская, армянская, анатолийская, тохарская). Карта языков мира строится на основе генеалогической классификации языков.

Является ли язык обязательным признаком этноса?

Вместе с тем в действительности — в исторической и географической реальности — параллелизм между этнической и языковой общностью существует не всегда. Нередко один народ использует не один, а несколько языков. Так, в современной Швейцарии, которая является государством швейцарской нации, сосуществуют четыре языка: немецкий, французский, итальянский и ретороманский. Два языка — английский и ирландский — используют ирландцы. На двух сильно различающихся финно-угорских языках — мокшанском и эрзянском — говорит мордовская нация.

В мире широко распространена асимметрия и другого рода: один язык используется несколькими или многими народами.

На английском языке говорят англичане, американцы, канадцы, австралийцы, южноафриканцы; в 19 странах Африки английский признан официальным (в ряде случаен — наряду с каким-нибудь другим языком); он также является вторым официальным языком Индии (после хинди). На немецком говорят немцы и австрийцы; на испанском — в Испании, 20 странах Латинской Америки и на Филиппинах; на португальском — в Португалии, Бразилии; в 5 африканских государствах португальский является официальным языком. Три южнославянских народа — сербы, черногорцы и боснийцы — говорят на сербскохорватском. В Российской Федерации на карачаево-балкарском языке говорят два тюркских народа — карачаевцы и балкарцы; один язык у кабардинцев и черкесов — кабардино-черкесский (иберийско-кавказская языковая семья). Языковые ситуации в Африке, Азии, Океании еще дальше от однозначного соответствия "один этнос — один язык". Таким образом, в ответственных случаях — например, при разрешении территориальных споров, межэтнических конфликтов, изменении государственно-административного устройства и т.п. — определение этнического статуса некоторой общности людей (т.е. того, образует ли данная общность самостоятельный народ или нет) не может ставиться в зависимость от того, на каком языке говорят эти люди: на "отдельном" и "самостоятельном", или на языке соседей, или на нескольких языках. Нужен другой критерий.

Определяющий признак этноса — этническое самосознание

Не только язык, но и некоторые другие признаки этноса трудно рассматривать как признаки идентифицирующие. Для этноса характерна общность важнейших составляющих социальной жизни:

) общность территории;

) единая социально-государственная организация;

) сходство хозяйственно-экономического уклада;

) общность языка, быта, культуры, религии, психологии. Однако ни один из этих признаков не может быть решающим при выяснении того, что представляет собой та или иная группа населения (допустим, жители Полесья, или Закарпатья, или Кавказа) — самостоятельный народ, часть народа или группу народов.

Далеко не всегда имеются все указанные признаки. Так, при всей важности государственной и территориальной общности сохраняли национальное единство поляки, разделенные до 1918 г. границами России и Австро-Венгрии; северные и южные вьетнамцы до 1976 г.; восточные и западные немцы до 1990 г.; один народ образуют пока еще не объединенные корейцы. Достаточно обычна, далее, конфессиональная неоднородность одного народа. Трудно определить также ту меру культурной, бытовой или психологической близости, которая указывает на этническую общность. Ведь близки культуры и соседних народов; с другой стороны, внутри одного народа и быт, и менталитет разных его групп (например, северян и южан или сельских и городских жителей) могут значительно различаться.

Обязательным и четким признаком этноса является этническое самосознание, т.е. представление некоторой группы людей о себе как о народе. Этническое самосознание (самоопределение, самоидентификация) народа состоит в следующем: народ считает себя общностью людей, которая отличается от других народов и иных человеческих общностей (сословий, партий, союзов государств).

Каждый современный этнос имеет имя — этноним (бретонцы, коряки, белорусы, эстонцы, гагаузы, шотландцы, манси и т.д.), хотя, по-видимому, в дописьменной древности конкретный этнос какое-то время — до регулярных контактов с другими племенами — мог не иметь своего имени. В этническую общность входят все, кто считает это имя своим. Консолидирующее значение этнонима хорошо подчеркнул известный польский писатель Ежи Путрамент, когда говорил, что белорусы прошли свой путь от "тутэйшости" до национальности.

Правда, имя народа может измениться. Обычно это связано с распадом прежних этнических общностей и образованием новых, с миграцией народов. Так, народ Киевской Руси называл себя русь, русичи, русские, а сейчас русские — это этноним только одного из трех восточнославянских народов. Самоназвание народа может отличаться от того, как его называют другие народы. Например, жители Московского государства в XV — XVII вв. называли себя русскими, а в Западной Европе их называли mosckovitae (московиты). В Великом княжестве Литовском самоназванием белорусов и украинцев было русские, русь; русины, в Москве жителей белорусских земель называли литвины, литва, литовцы, реже — белоросцы, белорусцы, жителей украинских земель — малоросцы, а в Западной Европе украинцев и белорусов называли ruteni, наряду с russiи roxolani. Тот балтийский этнос, который сейчас называется литовцы (самоназвание lietuviai), во времена Великого княжества Литовского составляли аукшайты и жемайты. Вообще, "кочующие" этнонимы, как и народы, которые стали называть себя иначе, — не такая уж редкость в многовековой истории человечества.

С этнонимами обычно связаны также названия государств (исключения составляют названия крупных полиэтнических государственных образований — название распавшегося государства СССР, США, ЮАР). Во взаимоотношениях народов и стран эти имена выполняют важную демаркационную, опознавательно-разграничительную функцию.

Вот характерный эпизод из области межгосударственных отношений. После распада Югославии Греция выступила против международного признания суверенности одной из республик бывшей СФРЮ, Македонии, именно под этим именем — Македония, поскольку это имя исторической области древнего мира может стать основанием для территориальных претензий: современная Македония может заявить о себе как о территориальном ядре древней империи Александра Македонского (IV в. до н.э.) и рассматривать современную Грецию как свою провинцию. ООН признала опасения Греции заслуживающими внимания, и в апреле 1993 г. было принято беспрецедентное в истории ООН решение: 181-м членом ООН стало государство под временным названием — Бывшая югославская республика Македония.

Этническое самосознание входит в обыденное (повседневное) сознание людей. Оно складывается почти наследственно, в процессе семейного воспитания. "Этнические различия не мыслятся, а ощущаются по принципу: это мы, а все прочие — иные" (Л.Н. Гумилев). В исторические времена минимум этнического самосознания отдельного человека — это знать имя своего народа. Социопсихологи и этнологи с основанием говорят об этносах с более и менее развитым этническим самосознанием. Одним из показателей его уровня может быть широта общеизвестных в этносе представлений (мифопоэтических, религиозных, исторических) о себе самом. В нормальных условиях (т.е. без ассимилирующего внешнего давления) этническое самосознание характеризуется положительной самооценкой (подобно тому как у психологически здорового человека в целом преобладает положительное отношение к самому себе).

Решающая роль этнического самосознания (самоопределения) в формировании народа закреплена в международном праве. Согласно Уставу ООН (1945 г.), отношения между нациями должны строиться "на основе уважения принципа равноправия и самоопределения народов".

Согласно современному пониманию прав человека, национальное самоопределение человека является его личным делом. Замечательный языковед И.А. Бодуэн де Куртенэ, демократ и защитник прав национальных меньшинств, еще в 1913 г. писал, что "вопрос о национальной принадлежности решается. каждым сознательным человеком в отдельности"; "в области национальности без субъективного сознательного самоопределения каждого лица в отдельности никто не имеет права причислять его туда или сюда"; "вполне возможна сознательная. принадлежность к двум и более национальностям или же полная безнациональность, точнее, вненациональность, наподобие безвероисповедности или вневероисповедности".

В современных либерально-демократических обществах государство не фиксирует национальную принадлежность гражданина в документах, удостоверяющих его личность (например, в паспорте, иметь который, впрочем, во многих странах необязательно), и не "спрашивает" человека о его национальности (например, при переписях населения). В ряде полиэтничных стран (Финляндия, Бельгия, Швейцария, Австрия, Испания, Турция, Пакистан, Индия, Канада, Мексика, Гватемала) национально-языковая тема переписи ограничена вопросом о родном языке. В опросном листе первой всеобщей переписи в России (1897) не ставился вопрос о национальности, но был вопрос о языке. Прямой вопрос об этнической принадлежности ("национальности") был включен только в 1920 г., в программу первой советской переписи населения; этот вопрос был в переписях бывшей Югославии, Румынки, Шри-Ланки.

Как отличить язык от диалекта?

В некоторых языках различия между территориальными диалектами настолько значительны, что жителя разных земель не могут понять друг друга без помощи койне или литературного языка. Такова степень различий между нижнесаксонскими и баварскими диалектами немецкого языка, закарпатскими диалектами и говорами Харьковщины украинского языка, жемайтским и аукшайтским диалектами литовского языка, северными и южными диалектами китайского языка. Нередко наблюдается и обратная картина: люди, говорящие на разных языках, без переводчика понимают друг друга. Например, без переводчика общаются все тюрки, финны и эстонцы, датчане и норвежцы, сербы и хорваты. В таком случае в чем различие между языком и диалектом? Статус языкового образования (т.е. языка, диалекта, арго, функционального стиля и т.п.), как и этнический статус некоторой общности людей, определяется самосознанием соответствующего коллектива. Языковое самосознание — это представление говорящих о том, на каком языке они говорят.

Допустим, перед исследователем или экспертом гуманитарной посреднической организации стоит задача: определить статус того языкового образования, на котором говорят жители местности А, — язык это или диалект? (Например, такая экспертиза потребовалась для выбора языка радиовещания или языка обучения в создаваемых школах.) Допустим также, что исследователь в достаточной мере понимает речь жителей местности А и жителей соседних территорий В и С: он видит, как идет повседневное общение одноязычных соседей из земель А, В и С; видит, что в структурно-лингвистическом плане языковые системы А, В и С различны между собой; при этом исследователь достаточно владеет этими языковыми образованиями, чтобы расспрашивать жителей А, В и С обо всем, что его интересует.

язык этнос многоязычный раса

Чтобы решить поставленную задачу, исследователь должен выяснить, как (т.е. каким лингвонимом) сами жители А называют тот язык, на котором они говорят между собой. Теоретически возможны следующие ответы:

) мы говорим на А

) мы говорим на В

) мы говорим на С

) мы говорим на D

В 1-м случае (т.е. если жители А считают, что они говорят не на языках В, С или D, а на своем языке А, отдельном от языков В, С и D) исследователь констатирует именно это: в А говорит на языке А, который не является диалектом соседних языков В и С и отдаленного языка D. При этом для социолингвистической экспертизы не имеет значения, понимают ли жители А и В или А и С друг друга без переводчика: если понимают, значит А и В (или А и С) — это близкородственные, но безусловно разные языки; если говорящим на А и В нужен переводчик, значит это достаточно далекие друг от друга языки.

Во 2-м случае (жители А считают, что они говорят на языке В) исследователь констатирует: языковое образование А является диалектом В. При этом, как и в 1-м случае, возможны два варианта в общении жителей А и В: без переводчика (если два диалекта одного языка или диалект и соответствующий наддиалектный язык несильно отдалились друг от друга) и с помощью переводчика (при значительном языковом расстоянии двух территориальных разновидностей одного языка). Аналогично в 3-м и 4-м случаях: А — это диалект по отношению к С или D.

Если же надо определить статус того языкового образования, на котором говорят в местности В, то об этом надо спросить жителей именно В, а не А, не С и не D, т.е. применительно, например, к ситуации в Полесье надо спрашивать жителей деревень и городов Полесья, а не Киева, Минска, Варшавы или Москвы (Возможная конкретизация: чем является речь жителей Полесья — белорусским диалектом (или диалектами), украинским диалектом /диалектами или самостоятельным полесским (ятвяжским) языком?).

Таким образом, при определении статуса языкового образования социолингвистический критерий (т.е. самоопределение говорящими себя по языку) является приоритетным по отношению к структурно-лингвистическому критерию (который зависит от степени близости двух языковых образований, что выражается в возможности или невозможности коммуникации без переводчика). Если коллектив говорящих считает родную речь отдельным языком, отличным от языков всех соседей, значит, то, на чем данный коллектив говорит, — это отдельный самостоятельный язык. Соблюдая права человека, эту точку зрения должны принять и языковеды и политики.

Языковое самосознание обязательно включает лингвоним (имя языка): гагаузский, белорусский, галисийский, ятвяжский и т.д. В языковом сознании многих говорящих (в том числе, конечно, и не профессионалов) кроме лингвонима есть также представления о том, с какими языками соседствует родной язык, с какими он сходен больше, с какими меньше и т.п.

Надэтнические многоязычные общности: консолидация и добрососедство или мины замедленного действия?

Этническое развитие в современном мире характеризуется некоторыми новыми тенденциями, которые существенно меняют традиционные отношения понятий "народ" и "язык". Во многих регионах третьего мира складываются этнические общности более крупные, чем нация. Их границы совпадают с границами государств или больших регионов внутри государств и в той или иной мере соответствуют границам прежних европейских колоний. Достаточно обычна такая ситуация. Ряд племен и более мелких этнических групп говорит на практически разных, даже не всегда родственных языках. В межэтническом общении внутри региона они используют несколько языков-посредников — иногда один из племенных языков региона, но чаще — языки соседей. Однако, вопреки реальным языковым барьерам, племена региона характеризуются общим этническим самосознанием, имеют единое самоназвание, т.е. представляют собой один народ. Государство объединяет десятки таких внутренне разноязычных народов.

В крупнейшей по численности населения африканской стране — Нигерии — 80 млн. жителей говорят на 200 языках (по некоторым оценкам, языков около 500), причем многие языки распространены в соседних государствах — Гане, Дагомее, Того, Нигере. На трех главных языках Нигерии — хауса, йоруба, ибо — говорит около половины населения. Именно эти языки, имеющие письменность и литературные традиции, считаются кандидатами на роль общенационального языка. Используются также импортированные языки: в мусульманской религии и культуре — классический арабский; в официальной сфере, в художественной литературе — английский (имеющий статус официального языка государства); в межэтнических деловых контактах — пиджин-инглиш. И тем не менее, несмотря на этническую и языковую пестроту, на то, что крупнейшие языки Нигерии, будучи распространены за ее пределами, не являются специфически нигерийскими и, следовательно, с трудом могут служить средством этнической идентификации; несмотря на процессы сложение новых народностей и сильную межэтническую рознь, в Нигерии популярен лозунг сплочения всего народа страны: <единое государство — единая нация — единый язык>. Вопрос о едином <государственном>, или <официальном>, языке в Нигерии далек от решения, однако это движение способствует формированию черт наднациональной общности.

Таким образом, в этноязыковых ситуациях в странах третьего мира язык перестает быть признаком этноса и средством этнической консолидации. С этим связана резкая асимметрия в соотношении количества языков и народов: языков значительно больше, чем народов, поскольку несколько разноязычных групп населения могут осознавать себя одним народом. Большая Советская Энциклопедия (3-е изд.) определяет количество языков на Земле в интервале от 2,5 до 5 тыс. В то же время разных народов на Земле (поданным на 1983 г.) свыше 1300. Возможная конкретизация: чем является речь жителей Полесья — белорусским диалектом (или диалектами), украинским диалектом /диалектами или самостоятельным полесским (ятвяжским) языком?

По-видимому, в дальнейшем диспропорция между количеством языков и количеством народов мира будет возрастать. Дело в том, что процессы этнической и языковой консолидации протекают с разной скоростью и не всегда взаимосвязаны. Тенденция к постоянному укрупнению этнических единиц проявляется в истории народонаселения с большей определенностью и силой, чем конвергентные явления в процессах языкового контактирования. В первобытную эпоху, на заре цивилизации существовали многие тысячи разноязычных племен и народов.600 — 700 человек, занимающих пространство в 5 — 6 миль, могли составлять особую этническую общность и говорить на языке, непонятном соседям. Такую языковую картину застал в Новой Гвинее Н, Н. Миклухо-Маклай. В Австралии в XIX в. на 300 тыс. аборигенов приходилось 500 языков австралийской семьи (т.е. в среднем один язык на 600 человек). Сходная языковая картина открылась современным исследователям Африки. Так, к югу от Сахары насчитывается примерно 2 тыс. языков. Множественность и дробность языковых семей Африки, Океании рассматриваются в социолингвистике как наследие и вместе с тем аналог этноязыковых ситуаций племенного строя.

В сравнении с разноплеменными и разноязычными империями прошлого, сколоченными силой оружия (Римская империя, Монгольская империя Чингисхана, Золотая Орда, Османская империя, колониальные империи европейских метрополий), для многонациональных государств третьего мира характерен более высокий уровень этнической, культурной и языковой интеграции. Здесь нет противостояний "имперского центра" и "завоеванных провинций", поэтому в качестве сверхэтнических объединений они более жизнеспособны. Культурно-языковую конвергенцию усиливают массовая коммуникация, общая интенсивность и надэтнический характер информационных процессов в мире. Укрепляются социальные позиции языков-посредников (пиджинов, койне, лингва франка, мировых языков).

Итак, на политической карте третьего мира преобладают многонациональные и разноязычные государства. Их создавали народы, совместно освобождавшиеся от колониальной зависимости, и сверхэтнические сообщества в границах прежних колоний казались естественной и перспективной социальной организацией. Вскоре, однако, обнаружились многосторонние внутренние межэтнические конфликты — трайбализм в Африке, незатухающая вражда "сепаратистов" и "унитаристов" на полуострове Индостан. Существование многонационального государства постоянно чревато межнациональными конфликтами. Самые разные другие противоречия — экономические, территориальные, политические, религиозные, сословно-классовые, идеологические — легко приобретают национальную оболочку и могут протекать как межнациональные, В быстроте и ярости, с какой вспыхивает национальная вражда между еще недавно мирными соседями, много иррационального, слепого, патологического.

Однако фатальной неизбежности межэтнических конфликтов нет. И дело не в том, чтобы каждый этнос отгородился от соседей государственными границами. В современном мире уже невозможно разойтись "по национальным квартирам" — слишком тесен стал мир, сильна миграция, интенсивно смешение рас и народов, взаимозависима экология. Все меньше остается однонациональных государств — из-за миграции, в результате появления новых этносов. Современные народы вынуждены жить рядом и вместе. Поэтому они вынуждены уживаться друг с другом — вырабатывать в каждом человеке терпимость к "инаковости", уважение к правам живущих рядом людей другого языка и другой культуры.

Принцип равноправия наций становится не просто декларацией доброй воли, но условием выживания народов — и больших и малых. Человечество выработало правовые нормы мирного сосуществования народов, в том числе принципы ненасильственных разрешений межэтнических споров и защиты национальных меньшинств — Всеобщая Декларация прав человека (1948), Хельсинкский акт (1975), Парижская хартия для новой Европы (1990) исходят из приоритета прав человека над правами нации и государства. Созданы международные организации, осуществляющие контроль за соблюдением международных правовых норм (Международный суд ООН в Гааге, Комиссия и Совет ООН по правам человека, Комиссия ООН по предупреждению дискриминации и защите меньшинств, Совет ООН по устранению расовой дискриминации и др.).

Принцип равноправия народов в повседневной жизни гражданского общества означает, что каждый его член не только лоялен к людям других национальностей, но сознает общую опасность всякого иного отношения. Он сознает, что лозунги, построенные по схеме "Фингалия — для фингальцев!" — это всегда фашизм; что "исторические" аргументы в территориальных спорах (‘кто раньше поселился’) ведут только к тупикам и крови; что ущемление прав меньшинства рождает цепную реакцию несправедливостей, разрушающую право.

Право на различие: этноязыковая самобытность против стандартизации и глобализма

В последние десятилетия в Европе и Америке, а с середины 80-х гг. и в странах СНГ активизируется стремление сохранить или возродить культурно-языковую самобытность различных этнических групп населения.

В Европе эти тенденции находят опору в более широком, включающем экономику и политику, движении к "новому федерализму". Исследователь языковых ситуаций в западноевропейских романских странах пишет: "Мы присутствуем при фундаментальном изменении самой концепции государственности; заканчивается длительный период существования больших государственных образований с сильной центральной властью, в состав которых входили как крупные нации, так и подчиненные им сравнительно малочисленные этносы. Параллельно установлению прозрачных границ между государствами медленно, но неуклонно осуществляется предоставление значительной самостоятельности (автономии) регионам, сохранившим самобытность в языке, культуре, экономике, укладе жизни. Происходит переход от "Европы государств" к »Европе регионов" и как бы восстанавливается на новом уровне федеративное устройство, характерное для средневековой Европы".

Защитниками этноязыковой самобытности обычно выступают интеллигенция, знатоки истории и культуры родного края, люди, чуткие к богатству народного языка. В демократических государствах современной Европы забота о региональных языках находит определенную поддержку, в том числе законодательную и материальную. В защите языков видят полезную культурно-просветительскую самодеятельность граждан. В многоязычной ситуации расширение общественных функций регионального языка, повышение его престижа снимает или уменьшает психологические трудности для говорящих на этом языке и таким образом гармонизирует психологический климат общества, "смягчает нравы".

В ряде ситуаций речь идет о расширении социальных функций в повышении статуса языка, близкородственного к основному языку социума. Таковы каталанский и галисийский языка по отношению к испанскому в Испании; фриульский и тирольский в Италии; фарерский язык на Фарерских островах (автономная область Дании); фризский язык в Фрисландии (провинция Нидерландов). В Славии аналогичные движения в защиту местных языков связаны с "литературными микроязыками" (термин А.Д. Дуличенко, который описал 12 региональных языков в Югославии, Польше, Словакии). Речь идет о территориально ограниченных вариантах славянских языков, носители которых активно стремятся сделать эти диалекты литературными языками, т.е. распространить в местной школе, печати, в литературном творчестве.

В других, более сложных случаях усилия защитников миноритарного языка направлены на его сохранение в условиях неродственного двуязычия. Таким языком по отношению к испанскому является баскский язык — древнейший неиндоевропейский язык Западной Европы, сейчас генетически изолированный. При режиме Франко баскский язык, как и каталанский и галисийский, был запрещен; значительная часть басков утратила родной язык. По испанской конституции 1978 г. баскский язык, наряду с испанским, признан официальным языком Страны Басков (автономная область Испании). Он используется в национальной школе, прессе. На Британских островах и во Франции предметом специальной защиты являются кельтские языки ранних индоевропейских поселений в этих землях: в Шотландии — гэльский, в Уэльсе — валлийский, в Ирландии — ирландский, на полуострове Бретань во Франции — бретонский.

Наконец, особый и замечательный по результатам случай защиты этноязыковой самобытности — это возрождение древнееврейского классического языка — иврита. Уникальность случая в том, что был возвращен к жизни не язык матери (т.е. язык детства человека), а язык дедовских книг, причем язык далекий, другой языковой семьи.

К середине I тыс. до н.э. иврит вышел из употребления в качестве разговорного языка, но оставался языком религиозной практики и духовно-светской книжности. После исхода из Иудеи евреи диаспоры (рассеянные по разным странам) перешли на индоевропейские языки: это или языки тех народов, среди которых они жили, или идиш — язык германской подгруппы, сформировавшийся в X — XIV вв. на базе одного верхненемецкого диалекта. Начиная с XIV в. на идише создается значительная еврейская литература, в XIX в. — еврейский народный театр. По данным Р. Белла, в 1961 г. идиш был первым или вторым языком для 75 % евреев. Тем не менее со 2-й половины ХIШ в. евреи, главным образом в Восточной Европе, возрождают иврит (как современную модификацию древнееврейского языка). Вначале он возвращается в просветительскую и художественную литературу; со 2-й половины XIX, а иврит употреблялся и в повседневном общении; с образованием государства Израиль (1948) иврит становится его официальным языком (наряду с арабским).

Нарастающей мировой стандартизации противостоит гуманитарная культура с ее интересом к индивидуальному, особенному. По-видимому, поиски здорового равновесия будут усиливать тягу самых разных народов к своим корням, к "своему родному", близкому, нигде не повторимому и в том числе — к родному языку. Для человека в родном языке сохраняется жизненно важный опыт первого знакомства с миром, вот почему так важно сберечь эту естественную языковую среду обитания. Для народа родной язык, "дом бытия", по Мартину Хайдеггеру, — это и защита его этнического суверенитета от нивелирующего воздействия цивилизации, и духовное наследство, объединяющее поколения.

Смешение языков. Пиджины и креольские языки

Когда у потенциальных собеседников нет взаимопонятных средств общения, а коммуникативная задача относительно сложна и не может быть решена при помощи элементарных жестов, коммуниканты создают новое средство общения — вспомогательный смешанный язык с крайне ограниченным словарем и минимальной, неустоявшейся грамматикой. Языки такого типа, а также их возможные эволюционные продолжения — пиджины и креольские языки (креолы) — называют контактными языками, а исследующий их раздел лингвистики — контактологией, или — чаще — креолистикой.

Основы креолистики заложены еще в XIX в. X. Шухардтом, однако как самостоятельное направление в лингвистике она стала развиваться лишь с 1950-х годов. Поскольку специфика контактных языков целиком обусловлена социальной ситуацией их возникновения и становления, креолистика вошла составной частью в более широкую дисциплину — социолингвистику.

Наиболее элементарный контактный язык в специальной литературе обычно именуется жаргоном. В контексте общего курса социолингвистики термин жаргон в этом значении не очень удачен, поскольку в социальной диалектологии за ним закрепилось иное значение (как указывалось выше, также не всегда однозначное). Этот термин используют не все креолисты; иногда первая фаза развития контактного языка называется препиджином (т.е. "до-пиджином"), в других случаях любой вспомогательный язык называется пиджином, а начальная стадия его формирования, соответствующая жаргону в только что указанном смысле, именуется ранним, или нестабильным, пиджином. Во избежание двусмысленности мы будем называть начальный этап формирования контактного языка препиджином. Поскольку контактный язык в ходе своего становления выполняет однотипные функции элементарной коммуникации, а процесс его стабилизации континуален, в подходящих контекстах термин пиджин вполне естественно использовать в широком значении и говорить о функциях пиджина (подразумевая и стадию препиджина) и о стабилизации пиджина, (т.е. о переходе препиджина в пиджин).

Этимология термина пиджин не до конца ясна, хотя обычно считается, что он восходит к китайскому восприятию английского слова business; впервые он зафиксирован в 1807 г. в применении к англо-китайскому пиджину (орфографически — pigeon); другой термин, использовавшийся в сходном значении, — лингва-франка. (В современной социолингвистической литературе этим термином обозначается любой неродной для коммуникантов язык-посредник, например английский, санскрит или хинди, используемый для достижения взаимопонимания ассамцами и бенгальцами. Сам термин лингва-франка ("язык франков", т.е. европейцев) первоначально обозначал средневековый пиджин Средиземноморья, иначе называвшийся сабир.)

Зарождение контактного языка

Контактный язык никогда не создается намеренно, он является результатом неудавшейся попытки выучить язык партнера по коммуникации. Препиджин возникает как компромисс между плохо усвоенным вторым языком начинающих билингвов и "регистром для иностранца", который создается теми, для кого этот язык является родным. Выбор языка, на базе которого формируется препиджин, определяется сугубо прагматическими причинами: основой его становится тот язык, редуцированная форма которого по тем или иным причинам оказывается более эффективной для коммуникации. В результате большая часть лексики пиджина обычно восходит к одному из контактирующих языков; такой язык в креолистике называется лексификатором.

Препиджин имеет узкую коммуникативную направленность, поэтому словарь его ограничивается несколькими сотнями единиц, а грамматическая структура крайне примитивна; грамматическая семантика при необходимости может передаваться лексическими средствами. И лексический состав, и грамматика препиджина отличаются нестабильностью; его фонетика максимально приближена к нормам родных языков говорящих.

Чем более регулярный характер имеют контакты, чем более постоянен круг тех, кто прибегает к услугам препиджина, тем выше вероятность стабилизации его словарного состава и грамматической структуры, превращения в стабильный пиджин.

Часто говорится, что пиджин (в широком смысле)"может возникнуть по случаю, даже за несколько часов — если критическая ситуация требует общения с минимальным уровнем понимания"; например, в ситуации, когда "нью-йоркцы покупают солнечные очки в Лиссабоне". Это не вполне верно: о препиджине можно говорить лишь тогда, когда ситуация общения повторяется в каких-то своих существенных чертах хотя бы для одной из коммуницирующих сторон — например, если португальцы, продавая очки разным иностранцам, общаются с ними на смеси португальского и английского языков (при этом степень владения английским языком покупателями может быть различной). Не следует думать, что в структуре препиджина все случайно и непостоянно: препиджин — это скорее некоторая макросистема, в которой заданы предельные границы колебаний тех или иных языковых подсистем — фонетики, порядка слов, семантических возможностей служебных и знаменательных единиц и т.п. Носителям препиджина интуитивно знакомы эти пределы, и в ситуации общения они взаимно сближают собственные препиджинные идиолекты, отличающиеся меньшим диапазоном вариативности, чем препиджин в целом.

Для языков с непрерывной историей, которыми традиционно занималась лингвистика, основными формообразующими факторами являются территориальные и социальные. На начальных стадиях формирования контактного языка значение их отступает на второй план. Ведущая роль здесь принадлежит этническому фактору, точнее, родному языку билингва, использующему (пре) пиджин в качестве вспомогательного языка. Каждый идиолект контактного языка обладает некоторой стабильностью уже на стадии препиджина; гарантом этой относительной стабильности служат неосознаваемые представления индивида о структуре человеческого языка, наличие и сущность которых обусловливаются его языковыми навыками. У лиц с одним и тем же родным языком эти навыки довольно близки, поэтому (пре) пиджинные идиолекты группируются в этнолекты в соответствии с родными языками индивидов: к одному этнолекту относятся контактные языки тех индивидов, которые имеют общий родной язык. Унифицирующим фактором в пределах этнолекта служит однотипная интерференция родного языка, проявляющаяся на всех уровнях.

Поскольку функциональное назначение пиджина — поддержание коммуникации между носителями его различных этнолектов, его история представляет собой решение извечного языкового конфликта между говорящим и слушающим. Говорящий консервативен и не заинтересован в каком бы то ни было изменении собственных языковых навыков (а они определяются в первую очередь родным языком), однако он вынужден идти на компромисс со слушающим, чтобы быть понятым адекватно. В каждом акте коммуникации говорящий и слушающий постоянно меняются ролями и достигают некоторого ситуативного "языкового консенсуса". Вступая в новые коммуникативные акты, каждый индивид корректирует свой идиолект в соответствии с языковыми требованиями нового коммуниканта. При постоянстве контингента лиц, пользующихся контактным языком, начинается его унификация. С расширением функций контактного языка и детализацией передаваемой при его помощи информации по необходимости усиливается взаимная конвергенция идиолектов коммуникантов.

Итак, процесс стабилизации и перехода препиджина в пиджин представляет собой взаимное сближение этнолектов, в ходе которого в пределах каждого из них унифицируются идиолекты. Направление этого сближения определяется численностью и, что важнее, социальным положением носителей отдельных этнолектов. Результатом взаимного сближения этнолектов является достаточно стабильный узуальный стандарт, впрочем, этнолектные различия в пределах этого стандарта обычно сохраняются и во вполне развитых пиджинах.

Если контингент говорящих на препиджине непостоянен, а потребность в его использовании возникает лишь от случая к случаю, он не достигает стабилизации и редко может существовать длительное время. На протяжении человеческой истории такие препиджины должны были возникать тысячи раз, но, поскольку от них не сохранилось никаких следов, они остались неизвестными науке.

Типы пиджинов и их эволюция

На ранних ступенях эволюции пиджины обслуживают минимальные потребности в тематически ограниченной коммуникации. В традиционном обществе чаще всего они возникают из потребностей торговли, но иногда используются и с более широкими коммуникативными задачами. Следует подчеркнуть, что при многогранных межэтнических взаимоотношениях пиджины не возникают: в этом случае развивается двуязычие. Существование торговых пиджинов отмечалось во всех частях света.

Менее специализированные пиджины встречаются реже. К их числу относится самый старый из известных пиджинов на европейской (южнороманской) лексической базе — уже упоминавшийся средиземноморский сабир, использовавшийся, по крайней мере с XII в., в контактах европейцев с арабами, позднее и турками.

Из неевропейских пиджинов многоцелевого назначения наибольшего внимания заслуживает так называемый чинукский жаргон — европейцам он стал известен с 1830-х годов, но возник заведомо раньше. Первоначальный район его распространения — низовья р. Колумбии, но позднее он Широко использовался на пестрой в языковом отношении территории от Калифорнии до Аляски. Им пользовались носители не всегда родственных, но структурно близких индейских языков, поэтому типологически он достаточно маркирован; в фонологической системе, например, присутствуют поствелярные согласные и глоттализованные смычные. В XIX — первой половине XX в. он был хорошо известен лицам европейского происхождения; канадские рыбаки, например, использовали иногда чинукский жаргон при радиопереговорах с целью сохранить важную информацию в секрете от рыбаков-японцев.

Большинство пиджинов характеризуются почти полным отсутствием морфологии, но если они функционируют в среде типологически и материально близких между собой языков, то морфология может быть достаточно выраженной. Так, некоторые пиджины на основе языков банту сохранили довольно значительные элементы системы классного согласования; наиболее известный из этих языков — шаба-суахили, распространенный на юго-востоке Заира. (Разумеется, среди носителей родственных языков нужда в пиджине и возможность создания именно пиджина, а не койне возникает только при отсутствии взаимопонимания.) В условиях банту-европейских контактов в Натале возник пиджин фанагало (вероятно, в 1840-х годах). Его словарь на 70% восходит к языкам банту: в первую очередь к зулу, в меньшей степени — к коса. Около четверти лексики имеет английское происхождение, остальное — из языка африкаанс. Здесь классное согласование не сохранилось, но аффиксация для пиджина довольно богатая: например, множественное число образуется с помощью префикса та-: skatul ‘ботинок’ — maskatul ‘ботинки’, имеются глагольные суффиксы каузатива, пассива, прошедшего времени.

В литературе по контактологии в числе пиджинов нередко упоминаются такие вспомогательные средства межэтнической коммуникации, как жестовые языки слышащих. При отсутствии взаимопонятной коммуникативной системы собеседники всегда начинают с использования иконичных жестов, но обычно они предпочитают как можно быстрее построить звуковой способ общения (жестикуляция надолго остается важным вспомогательным средством, дополняя складывающийся препиджин). Однако, по крайней мере в двух регионах, для межэтнического общения широко применялись развитые жестовые языки: среди индейцев североамериканских прерий и у австралийских аборигенов. В первом случае использовался единый жестовый язык на всем Среднем Западе США; в конце XIX в. им владели около 100 тыс. представителей различных племен. На территории Австралии функционировало несколько жестовых языков, каждый из которых объединял этнические группы, говорившие на взаимонепонятных языках. Австралийские жестовые языки в функциональном отношении не уступали звуковым, поскольку широко использовались и при внутри-этнической коммуникации (в частности, во время длительных инициационных обрядов и периода траура для вдов, длившегося до года и более).

Полное отсутствие каких-либо сведений по истории этих языков, а также специфический характер незвуковой коммуникации вообще, не позволяют подробно останавливаться на них.

Развитие техники мореплавания в начале Нового времени и последующая европейская колониальная экспансия привели к закреплению за пиджинами новых функций. Так называемые морские пиджины распространились в пунктах стоянки судов, совершавших трансокеанские плавания. Вскоре во многих таких пунктах возникли укрепленные поселения европейцев. На Атлантическом побережье Африки главная цель таких поселений была в захвате или покупке рабов, в Южной и Юго-Восточной Азии они преследовали в основном торговые цели. Первыми заокеанскую экспансию начали португальцы и испанцы, затем — англичане, французы, голландцы, иногда сменяя предшественников в одних и тех же пунктах. В ходе контактов с местным населением в XVI-XVII вв. возникали пиджины на основе соответствующих европейских языков. Эти или сходные пиджины использовались при работорговле, а затем на плантациях в Новом Свете. Самостоятельная группа пиджинов на основе французского языка возникла на ранее не обитаемых островах Индийского океана, где с XVIII в. было организовано плантационное хозяйство.

Непосредственных данных о пиджинах этого периода нет, и то немногое, что о них удается установить, реконструируется по материалам продолжающих их традицию более поздних стадий развития контактных языков.

С начала XIX в. морской пиджин бичламар (на английской основе) распространяется на островах Океании. Первоначально он использовался в местах стоянок китобоев, затем — при заготовке сандалового дерева, ловле трепангов и т.п. К середине XIX в. команды в значительной мере комплектовались из матросов-океанийцев, так что пиджин использовался и на самих судах. С 1860-х годов начинается развитие плантационного хозяйства в Квинсленде (Австралия) и на некоторых островах Океании. В качестве рабочей силы использовались законтрактованные меланезийцы, достаточно хорошо знакомые с бичламаром, поэтому он становится рабочим языком плантаций. После окончания контракта бывшие рабочие стали широко применять его в межэтнических контактах на родине. Таким образом, с конца XIX в. в юго-западной Океании начинают независимо развиваться четыре потомка бичламара: ток-писин (на Новой Гвинее), бислама (на Новых Гебридах, сейчас Республика Вануату), пиджин Соломоновых Островов и брокен на о-вах Торресова пролива (Жители о-вов Торресова пролива не работали на плантациях; бичламар широко распространился здесь благодаря ловцам жемчуга).

В условиях колониального управления бывали и другие пути возникновения пиджинов. В британской колонии Папуа многоязычные полицейские силы использовали пиджин на основе австронезийского языка моту. Вскоре "полицейский моту" (сейчас он называется хири-моту) превратился здесь в основной язык межэтнического общения, а в ходе получения независимости Папуа — Новой Гвинеей этот пиджин стал даже символом борьбы сепаратистов за отделение Папуа.

Итак, стабилизировавшиеся пиджины представляют собой вспомогательные языки, располагающие устоявшимся, однако ограниченным словарем. Эти языки не имеют собственной этнической или социальной базы: для какого-либо ребенка пиджин может оказаться первым по времени усвоения, но он не остается единственно известным или основным языком общения, поскольку не располагает возможностями выполнять все те функции, которые предъявляются к языку обществом, в котором пиджин используется. Функциональная ограниченность, вообще говоря, не свидетельствует о принципиальной неспособности языка выполнять все общественно необходимые коммуникативные функции.).

В отношении словаря пиджин часто основывается на каком-то одном языке, однако его грамматическая структура отличается от языка-лексификатора; степень взаимопонимания между пиджином и лексификатором может быть невелика. Со стороны тех, для кого язык-лексификатор является родным, пиджин требует специального изучения. Однако последние, даже если они придерживаются стандарта пиджина в фонетике и грамматике, склонны при необходимости включать в текст на пиджине любую лексику из своего родного языка, оформляя ее "под пиджин", ср. подчеркнутые слова в записи текста на русско-китайском пиджине (говорит русский, расхваливающий продаваемую китайцу шубу): Его coma рубли купеза давай; его хаохаоды ю, да-дады ю; полтора года таскай, ломай не могу; его замерзни мею. ‘За нее [шубу] торговцы 100 рублей давали; она очень хороша, большая; полтора года проносишь — не порвется; в ней не замерзнешь’.

Структурные черты, свойственные всем пиджинам, имеют самый общий характер: простота состава фонем и правил их реализации в речи, слабо выраженная морфология, неглубокий синтаксис.

По-видимому, существуют универсалии расширения семантики при пиджинизации. Например, утрачивается противопоставление глаголов типа ‘смотреть’ — ‘видеть’ или ‘сказать’ — ‘говорить’. Подобная лексическая "бедность" может сохраняться и на поздних стадиях развития контактного языка (разумеется, компенсируясь какими-то другими языковыми средствами); так, английским глаголам say-tell-speak-talk в ток-писине соответствуют только tok и spik. Еще одна универсальная особенность лексики пиджинов, проявляющаяся и в происходящих из них креольских языках, — образование антонимичных прилагательных при помощи отрицания, ср. ‘плохой’: ток-писин nogut, сранан по bun (букв, не-хороший), ‘тупой’: ток-писин nosap, гаит. paflle (букв, не-острый).

Значение многих лексических единиц с точки зрения языка-лексификатора может строиться с неожиданной метафорикой, а в пиджинах, возникавших в условиях социального неравенства, часты явно пейоративные семантические переходы (в самом пиджине в данном случае пейоративность не ощущается). Ср. в ток-писине: banis (< fence) ‘забор; ребра’, klok (< clock) ‘часы; сердце’, masta (< master) ‘европеец’, misis (< missis) ‘европейка’, meri (< Mary) ‘меланезийка’, manki (< monkey) ‘мальчик-меланезиец’ (европейский мальчик будет обозначаться liklik masta ‘маленький маста’).

Возможность стабилизации пиджина в значительной степени зависит от социальной и демографической ситуации среди его носителей.

Как уже говорилось, лексически пиджин обычно строится на базе одного языка, причем в большинстве случаев он является целевым для тех, кто им не владеет. При достаточно большом числе носителей языка-лексификатора и отсутствии социальных барьеров между ними и остальными носителями складывающегося пиджина шансы на стабилизацию контактного языка невелики.

Формирующийся и даже стабилизовавшийся пиджин обычно считают испорченной разновидностью лексификатора: ломаным английским, испорченным французским и т.п., особенно те, кто хорошо владеет языком-лексификатором. Последняя категория говорящих на пиджине не только не видит нужды в его стабилизации, но и плохо подготовлена к такому исходу психологически. Эти лица и являются основным "дестабилизирующим фактором" не только складывающегося пиджина, но и более поздних этапов эволюции контактного языка. Они не образуют особой очерчиваемой группы в составе своего этноса; пиджин можно считать в какой-то степени пассивно известным даже тем носителям языка-лексификатора, которые и не подозревают о самом существовании пиджина. Те же, кто вынужден затрачивать специальные усилия для усвоения этого контактного языка, заинтересованы в его быстрейшей стабилизации.

Как только препиджин начинают использовать для общения между собой представители двух и более языковых групп, каждая из которых не владеет языком-лексификатором, он получает хорошие шансы на стабилизацию и превращение в пиджин. Иногда даже утверждается, что это единственный путь стабилизации пиджина, но факты говорят об обратном.

Русско-китайский пиджин, зародившийся во второй четверти XVIII в., первоначально использовался китайскими и русскими купцами в пограничных городах — русской Кяхте и китайском Маймачине, поэтому и именовался кяхтинским, или маймачинским, языком. Со второй половины XIX в. на Дальнем Востоке получил распространение другой вариант этого пиджина, использовавшийся русскими при общении с китайскими сезонными рабочими, а в Маньчжурии — с местным населением. В меньшей степени этот пиджин обслуживал контакты русских с монголами, а позднее с нанайцами, удэгейцами, корейцами, но никогда не применялся в контактах различных нерусских групп между собой. В большинстве русских идиолектов этот пиджин не отличался единообразием, но китайский этнолект был относительно стабилен уже в середине XIX в. Совершенно аналогично дело обстояло с китайским пиджин-инглиш, который использовался в прибрежной торговле на юге Китая.

Причина такой необычной стабилизации в обоих случаях заключается в том, что китайские этнолекты обоих пиджинов были в известном смысле нормированы: в Китае издавались учебные словари и разговорники этих пиджинов. Авторы соответствующих пособий выдавали изучаемые языки за нормативный русский и английский (трудно сказать, всегда ли при этом они были искренни). Китайские купцы, отправлявшиеся на границу торговать с русскими, были даже обязаны сдать экзамен на знание "русского" языка.

"Полицейский моту" стабилизировался также по довольно специфическим причинам: патрульная полицейская служба формировалась из представителей различных этнических групп, однако Порт-Морсби, административный центр Папуа, был на этнической территории моту, и складывавшийся пиджин должен был находиться под их дестабилизационным влиянием. Однако моту, традиционно предпринимавшие торговые экспедиции за сотни миль, привыкли пользоваться двумя торговыми пиджинами, кроме того, при общении с соседями они традиционно пользовались упрощенным кодом, который и послужил основой полицейского моту. Изучения своего подлинного языка чужаками они не поощряли еще в 1920-е годы.

Миссионер У. Лоуэс, прожив среди моту несколько лет и сделав первые переводы из Священного Писания, позднее узнал от своего сына, что выученный им язык оказался лишь упрощенной формой моту, которую те употребляли в общении с иноплеменниками, но никогда не использовали во внутриэтнической коммуникации.

Возможна и такая ситуация, что при контакте двух этнических групп каждая пользуется собственным пиджином. Так обстоит дело на о-вах Фиджи, куда с конца XIX в. в качестве плантационных рабочих завозили индийцев. Там возникло два пиджина: один на фиджийской основе, другой — на основе сложившегося здесь местного варианта хиндустани. При межэтнических контактах индийцы обычно пользовались первым из них, а фиджийцы — вторым.

В редких случаях при двустороннем контакте может возникнуть пиджин, лексически достаточно удаленный от родных языков обеих групп. Это также способствует стабилизации пиджина. Образец такого пиджина — русско-норвежский пиджин, наиболее известный под именем руссенорск.

Этот пиджин использовался при межэтническом общении торговцев, рыбаков и моряков в бассейне Баренцева моря, в первую очередь в ходе меновой торговли между русскими поморами и норвежцами Варангер-фьорда. Он назывался также моя-по-твоя (что может быть переведено как ‘я [говорю] по-твоему’) и как-спрэк (букв.: ‘что говоришь? ‘ или ‘что сказал? ‘).

Торговые контакты между русскими и норвежцами восходят еще к новгородской эпохе; с конца XVIII в. они заметно расширяются и становятся все более интенсивными вплоть до закрытия границы после революции 1917 г. Первое упоминание о существовании здесь особого пиджина относится к 1812-1814 гг., хотя косвенные свидетельства можно найти и в предшествующие десятилетия.

О фонетике руссенорска сказать можно немногое, однако есть основания считать, что существовала заметная межэтнолектная унификация: норвежские передние огубленные гласные заменялись задними, гортанное [h] давало, в соответствии с русской традицией, [g]. Очень вероятно, что в русском этнолекте в словах русского происхождения [х] заменялось на [к].

В лексическом отношении руссенорск отличается от многих других пиджинов тремя взаимосвязанными особенностями. Во-первых, это наличие двух почти равноправных языков-лексификаторов: из примерно 400 известных единиц его словаря около половины восходит к норвежскому и около трети — к русскому. Есть сведения, что русские считали этот язык норвежским, а норвежцы — русским. Во-вторых, наличие десятков синонимических дублетов разного происхождения; по существу, можно говорить об одной сложной лексической единице, имеющей два плана выражения: skasi/sprxkam ‘говорить, сказать’, balduska/kvejta ‘палтус’, musik/man ‘мужчина’, rasl7/dag ‘день’, eta/den ‘этот’, njet/ikke ‘не’, tvoja/ju ‘ты’ и т.д. При этом имеется тенденция использовать русские по происхождению единицы в норвежском этнолекте, а норвежские — в русском. В-третьих, многие словарные единицы руссенорска имеют двойную этимологию, т.е. либо в равной степени возводимы к русскому и норвежскому этимону, либо, определенно восходя к одному из языков, имеют серьезную этимологическую поддержку в другом. При этом речь идет не только о широко распространенных интернационализмах типа kaansul ‘консул’, kajuta ‘каюта’, vin ‘вино’. Двойную этимологию имеет наиболее частотное служебное слово руссенорска — предлог ро (ср. рус. по и норв. ра ‘в, на, к’), столь же невозможно выбрать однозначный источник происхождения слова kruski ‘кружка’ (ср. норв. krus). В некоторых случаях слова руссенорска являются контаминацией русского и норвежского: mangoli ‘много’ (ср. норв. mange ‘много’ и рус. много ли) *, ljugom ‘врать’ (ср. норв. lyve и рус. лгать). В ряде случаев происхождение каждого из дублетов очевидно, но в другом языке имеется вполне очевидная этимологическая поддержка: dobra/bra ‘хороший’, tovara/vara ‘товар’ (ср. норв. bra, vare, значения те же).

Несколько десятков лексических единиц руссенорска восходит или к английскому и нижненемецким диалектам, или же к другим местным языкам — шведскому, финскому, саамскому. Наличие лексики первой группы вполне естественно: это "морские" интернационализмы, хорошо известные всем, кто связан с морем; вероятно, и попали они в руссенорск через посредство морских жаргонов.

Появление же заимствований из "сухопутных" (по крайней мере, в условиях контактов на Баренцевом море) языков — пусть и косвенный, но веский аргумент в пользу существования в этом районе отличных от руссенорска его "сухопутных" предшественников, известных норвежцам и/или русским.

Можно думать, что лексическая дублетность руссенорска не случайна. Точно такая же картина наблюдается в русско-китайском пиджине, где дублируются местоимения, числительные, ю/еси ‘есть’, мию/нету ‘нет’, ряд частотных знаменательных слов; имеется стойкая тенденция к распределению дублетов по этнолектам, китайцы почти не пользуются лексикой, восходящей к китайским этимонам, а те русские, которые достаточно хорошо владеют пиджином, предпочитают, по возможности, слова китайского происхождения. Ср. такой обмен репликами на базаре: (Русский): Тунтун игэян? ‘ [Цена за] всё одинаковая? ‘ — (Китаец): Ади-нака! ‘Одинаковая! ‘. Вероятно, в этих случаях действовал своеобразный принцип вежливости "моя-по-твоя", признание социального партнерства.

Порядок членов предложения в руссенорске допускает колебания, но наиболее обычным является постпозиция предиката. При переходном глаголе имеется сильная тенденция располагать члены предложения следующим образом: глагол занимает конечную позицию, слева к нему примыкает немаркированный прямой объект, следующую влево позицию занимает дативный объект с предлогом ро, еще левее располагаются темпоральные и локативные сирконстанты, также вводимые предлогом ро; подлежащее находится в максимально левой позиции, в начале предложения: Moja paa dumosna grot djengi plati ‘Я заплатил много денег на таможне’; Davajpaa moja skib kjai drikkom ‘Выпей чаю на моем корабле’.

Наиболее загадочной особенностью грамматики руссенорска является синтаксис отрицания. Показатель отрицания njet/ikke располагается перед тем словом, к которому оно относится, в целом повторяя порядок русского и норвежского; имеется, однако, одно серьезное исключение. В руссенорске различные актанты глагола (прямое дополнение, датив, подлежащее) могут помещаться между отрицанием и самим глаголом, что выглядит крайне необычно с точки зрения обоих языков-лексификаторов: Kor ju ikke paa moja mokka kladi? ‘Почему ты не принес мне муку? ‘; Раа den dag ikke Russefolk arbej. ‘В этот день русские не работают’. Происхождение этой особенности, возможно, следует искать в финском языке, где аналогичный синтаксис при отрицании вполне обычен.

Становление развитых контактных языков

В определенной ситуации пиджин может стать единственным языком социума, члены которого достаточно тесно связаны между собой, и начать обслуживать все коммуникативные потребности этого социума, в частности использоваться как язык семейного общения. При этом пиджин становится родным, а часто и единственным языком нового поколения. Этот процесс называется нативизацией (от англ. native ‘родной’), или креолизацией, пиджина, а новая ступень развития контактного языка — креолом, или креольским языком. Термин креол восходит к возникшему в Бразилии португальскому crioulo, первоначально обозначавшему африканского раба, родившегося в Америке.

Пиджины могли креолизоваться в разных социальных условиях: в метисных (смешанных) семьях, возникавших в береговых европейских укреплениях, на плантациях, а также среди беглых рабов (марунов), возрождавших традиционную африканскую культуру в условиях Нового Света. Многие креолисты полагают, что нативизация могла происходить еще до того, как пиджин стабилизировался, т.е. на стадии препиджина.

С расширением функций контактного языка увеличивается его словарный состав, усложняются фонетическая и грамматическая структуры. В разных типах креолов этот процесс имел свою специфику. Креолы, возникавшие в фортах, подвергались большему влиянию языка-лексификатора. В языках марунов при расширении словарного состава и усложнении грамматических средств, наоборот, сильнее всего проявлялся африканский субстрат. В условиях плантационного рабовладения контактный язык быстро становился языком семьи. Параллельно с существованием балансировавшего на грани стандартизации пиджина и все новых препиджинных идиолектов в каждом районе плантационного хозяйства возникали собственные креольские разновидности контактного языка. Это привело к тому, что современные англо-креольские языки Карибии, восходя в конечном счете к общему пиджину, часто имеют различный африканский субстрат (на Ямайке, например, это в первую очередь йоруба и тви, в Суринаме — киконго). Рассмотрим чуть более детально историю формирования креольских языков Суринама.

С конца XVI в. побережье современного Суринама, как и всей Гвианы, было ареной соперничества голландцев, англичан и французов. В 1651 г. здесь закрепляются англичане (плантаторы вместе со своими рабами перебираются в основном с Барбадоса), но в 1667 г. Суринам переходит к Нидерландам, колонией которых он и оставался до 1975 г.

Для языкового будущего страны важнейшим периодом оказалась вторая половина XVII в. С переходом Суринама к Нидерландам британские колонисты вместе со своими рабами постепенно выезжали на острова Вест-Индии, в первую очередь на Ямайку; одновременно увеличивался приток голландских поселенцев и новых рабов, но к 1671 г. "старые" рабы, ввезенные еще в британский Суринам, численно преобладали (1300 против 1200 новых). О контактных языках этого периода ничего не известно, но вполне логично считать, что в начале 1660-х годов здесь уже сложился достаточно устойчивый пиджин на английской основе, к которому в конечном счете восходит основной креольский язык Суринама — сранан20. Окончательно этот и другие контактные языки Суринама складываются лишь в XVIII в. Ранее их стабилизации и креолизации препятствовал приток новых африканцев, пиджины которых, как привезенные с невольничьих рынков, так и недостаточно усвоенные местные разновидности, размывали складывавшийся стандарт.

Важным дестабилизирующим фактором был также контактный язык на португальской основе, привезенный рабами 200 плантаторов-евреев, изгнанных из Бразилии. По некоторым данным, португальский креол джутонго (‘еврейский язык’) просуществовал в Суринаме до середины XIX в.

Под влиянием работорговли и английский, и португальский креолы Суринама формировались во взаимодействии. Наиболее интересным результатом этого процесса стал сарамакка, язык так называемых лесных негров (голланд. bosnegers), живущих сейчас в среднем течении р. Суринам (около 20 тыс. говорящих).

Происхождение племени сарамакка известно достаточно хорошо. Первые массовые побеги с побережья в джунгли происходили в 1690-х годах; именно тогда образовались кланы "лесных негров", названия которых (мачау, кадосу, бииту) восходят к фамилиям плантаторов еврейско-бразильского происхождения (Machado, Cardoso, Britto). К 1710 г. формирование нового этноса в принципе завершилось: начался 50-летний период вооруженных столкновений "лесных негров" с войсками голландской колониальной администрации, когда освободившиеся невольники с большой настороженностью относились к вновь прибывавшим, подозревая их в шпионаже в пользу властей. После заключения мира с голландцами (1762) сарамакканы обязались выдавать им всех будущих беглецов.

Еврейские плантаторы происходили из так называемой Новой Голландии, территории на северо-востоке Бразилии с центром в Морицстадте (совр. Ресифи), которую Нидерланды удерживали за собой в 1630-1654 гг. Евреи-марраны (внешне принявшие христианство) селились в Бразилии с 1580 г.; здесь они искали убежища, опасаясь религиозных преследований на Пиренейском полуострове. При голландской власти они открыто вернулись к иудаизму; тогда же сюда перебрались многие евреи-сефарды, изгнанные из Испании и Португалии и нашедшие временный приют в итальянском г. Ливорно и в Нидерландах. С возвратом этих земель Португалии новые колонисты были вынуждены в трехмесячный срок покинуть страну. Они эмигрировали сначала в Кайену, а затем в Суринам (еще при британской власти, в 1664 г.).

Наиболее правдоподобным представляется следующий сценарий становления языка сарамакка. Рабы, доставлявшиеся в Суринам в конце XVII в., пользовались английским пиджином с сильным влиянием африканского субстрата (голландцы вывозом рабов из Африки не занимались). Те из них, кто попадал на плантации с рабочим языком джу-тонго, вынуждены были осваивать и его. В новой коммуникативной ситуации складывался новый пиджин, лексификаторами которого стали португальский креол и английский пиджин. Поскольку тенденция к побегу была особенно характерна для недавних невольников, именно этот язык и стал главным средством общения первых "лесных негров".

В результате основной словарный фонд языка сарамакка отличается сильной гетерогенностью: к португальскому восходит 37% его базового словаря, к английскому — 54%, вклад голландского и африканских языков — по 4%. Сарамакка содержит самый большой африканский языковой компонент из всех креолов Нового Света. В обиходной лексике насчитывается около 140 единиц, восходящих к ки-конго и чуть меньше — к эве (заметим, языки эти не родственны, и говорят на них в разных частях Африки, разделенных тысячами километров). Именно из районов распространения этих языков происходят 2/3 невольников, попавших в Суринам к началу XVIII в. Еще больше слов африканского происхождения в ритуальных языках, использующихся в местной культовой практике. Любопытно, что в сранане есть небольшой пласт слов древнееврейского происхождения — например, trefu ‘пищевое табу’, kaseri ‘ритуально чистый’ (ср. рус. трефный, кошерный); в сарамаккан-ском соответствующие понятия выражаются единицами африканского происхождения. Это дополнительное свидетельство в пользу того, что во время побега общим языком рабов был пиджин, его лексическое обогащение и креолизация происходили уже в джунглях.

Сценарий возникновения языка сарамакка показывает, что становление креольских языков было сложным процессом, в котором от демографических и языковых характеристик тех, кто оказывался вовлечен в сферу их использования, зависело будущее самих языков: креолизовавшийся язык с уже стабильной грамматической структурой и богатым словарем часто подвергался декреолизации под воздействием пытавшегося усваивать его нового контингента говорящих, численно превосходившего сложившееся ранее креольское языковое сообщество. "Новые" начинающие билингвы могли и до этого владеть пиджином (или разными пиджинами), независимо возникшим на той же лексической основе, что и креольский язык, который они пытались освоить. В результате складывался новый пиджин, который в дальнейшем креолизовался; такой процесс мог повторяться несколько раз.

Собственно лингвистической информацией по истории современных креолов мы практически никогда не располагаем, известны лишь некоторые этапы формирования креольского этноса и конечный продукт языковой эволюции — современный креол. Одну из самых сложных историй пережил крио (язык межэтнического общения в Сьерра-Леоне, родной для 500 тыс. человек). Район современного Фритауна с конца XVI в. часто посещали португальцы, в 1663 г. тут был основан английский форт; есть сведения, что в это время здесь использовались и португальский, и английский пиджины. К концу XVIII в. численность афроевропейских мулатов достигала 12 тыс. человек. В 1787 — 1792 гг. тремя партиями сюда было переселено около 2 тыс. бывших рабов, получивших свободу за участие на британской стороне в североамериканской войне за независимость. В 1800 г. к поселенцам добавились 550 марунов с Ямайки. После отмены работорговли в Великобритании (1807) сюда доставлялись все освобожденные английским флотом негры, незаконно переправлявшиеся через Атлантику. По переписи 1848 г., в Сьерра-Леоне среди 11 тыс. таких освобожденных африканцев было более 7 тыс. йоруба. Естественно, столь сложная этнодемографическая ситуация не могла не отражаться на языке Фритауна. С распространением к концу XIX в. крио в глубь материка (естественно, в форме пиджина) он подвергся влиянию местных языков менде, темне и ваи.

В сравнительно редких случаях в процесс выработки стандарта креольского языка включались и носители языка-лексификатора. Это происходило, когда определенная группа европейцев, "бедные белые", оказывалась в территориальной изоляции от основной массы своих сородичей в метрополии и в социальной изоляции от колониальной рабовладельческой верхушки в колонии, находясь в то же время в постоянном бытовом контакте с носителями креола. Если такая европейская группа оказывалась численно сопоставима с креольской группой, результатом их коммуникативного взаимодействия является промежуточное койне, которое со временем становится родным для обоих языковых коллективов, даже если между ними не происходит значительной метисации. Такой "полукреол" может быть относительно единообразным (как на Каймановых о-вах в Вест-Индии), в других случаях диалекты белых и креолов могут сохранять некоторое своеобразие (франко-креольский язык о. Реюньон в Индийском океане).

Промежуточная ситуация складывалась там, где большая часть европейцев была двуязычна и хорошо владела креолом, но социальный и культурный барьеры, отделявшие их от рабов и их потомков, были достаточно сильны. Общаясь лишь с домашними рабами, эти европейцы не могли влиять на общекреольский стандарт, при этом их собственный родной язык испытывал воздействие со стороны креола. Проводником такого влияния становились подрастающие поколения белых — подчас дети больше общались с няньками, слугами, сверстниками-рабами, чем с собственными родителями. Такое общение вело к диффузии между языковыми системами разных социальных слоев. Этот процесс оказал влияние на формирование некоторых региональных вариантов европейских языков (диалект белых в южных штатах США, луизианский французский, некоторые разновидности португальского языка Бразилии). Считается, что специфика языка африкаанс вырабатывалась в сходных условиях.

Анализ синхронного состояния подобных языковых образований часто не позволяет объективно оценить, с результатом какого из процессов мы имеем дело: со сближением креола с языком-лексификатором или же с размыванием нормы стандартного языка под воздействием креола. Недаром в истории креолистики большинство англо-креольских языков Карибии квалифицировалось как диалекты английского. К подобным языковым системам, о которых нельзя с уверенностью утверждать, что они прошли стандартный для креола путь развития, часто применяется термин креолоид.

Все контактные языки на базе английского, возникшие в бассейне Атлантического океана, взаимосвязаны, причем история их возникновения и непростой эволюции насчитывает всего несколько веков. Между тем отличия их Друг от друга достаточно велики, что затрудняет или вовсе исключает взаимопонимание.

Сарамакка и сранан, как говорилось, распространены в Суринаме, гайянский — непосредственно к западу от них, в Гайяне (бывш. Британская Гвиана), ямайский и барбадосский — на соответствующих островах Вест-Индии; галла (англ. Gullah) — наиболее архаичный вариант блэк-инглиш, распространенный в первую очередь на прибрежных островах Северной и Южной Каролины; нигерийский пиджин и крио — на африканском берегу Атлантики.

Сходным путем шла креолизация пиджина в северной территории Австралии. Он получил распространение в конце XIX в., оказавшись наиболее подходящим средством для решения новых коммуникативных задач: коренным австралийцам необходимо было поддерживать отношения не только с иммигрантами, но и с ранее мало или вообще незнакомыми аборигенными группами, поскольку под европейским натиском многие племена были вынуждены перемещаться на новые территории. В 1909 г. в англиканской миссии Ропер-Ривер нашли убежище около 200 аборигенов — остатки восьми племен, сильно пострадавших от междоусобиц и преследований в предыдущие годы. Функциональное развитие этого пиджина наиболее интенсивно шло среди учащихся открывшейся здесь школы-интерната. После Второй мировой войны он начал креолизоваться. Сейчас этот новый язык, получивший название криол (Kriol), является основным средством общения примерно для 10 тыс. человек и функционирует в более чем 100 поселениях. Он стал использоваться в школьном обучении и в радиовещании.

Совершенно по-иному складывалась судьба пиджинов в Меланезии. На плантациях они расширяли свои функциональные возможности, однако смешанные браки были здесь скорее исключением; по возвращении на родину меланезийцы оказывались в традиционной этнической среде, и пиджин оставался для них вспомогательным языком. Но в этом качестве он получил неожиданно быстрое распространение. В решающий для ток-писина период Новая Гвинея находилась под германским управлением (1885-1914). Немецкая администрация и миссионеры активно пользовались этим языком.

В административных центрах пиджин постепенно становится основным языком общения, почти ни для кого не являясь родным. В результате такой эволюции эта разновидность контактного языка — расширенный пиджин — в функциональном отношении ничем принципиально не уступает языкам, прошедшим иной путь формирования. Такой процесс возможен только в многоязычном обществе при отсутствии традиционного языка-посредника. В форме ограниченного пиджина этот язык быстро распространялся и в не контролируемые колонизаторами районы: неоднократно отмечалось, что европейцы, проникая впервые во внутренние районы Новой Гвинеи, часто сталкивались с тем, что пиджин был там уже известен.

В последние годы нативизация ток-писина происходит и в сельской местности, причем это возможно даже в этнически однородной среде: у представителей народности мурик, издавна занимавшейся торговлей в низовьях р. Сепик, он вытеснил этнический язык, так как оказался очень удобным средством коммуникации с любыми торговыми партнерами.

Отсутствие символической ценности у родного языка вполне естественно для папуасского торгового народа. В папуасском понимании предметом торговли могут быть такие элементы культуры, как орнамент, мелодия, танец, определенный тип прически, одежды и украшения. При этом во многих случаях продаются и покупаются не сами предметы, а право их изготовления. После того как "авторское право" на некоторый нематериальный объект приобретено, он расценивается как элемент собственной культуры. При таком подходе к культурным феноменам утрата этнического языка и смена его на другой, более удобный в коммуникативном отношении, не только не влечет ностальгии, но может рассматриваться как выгодная коммерческая сделка.

Эволюция контактного языка, характеризующаяся его постоянной стабилизацией, с одной стороны, лексическим и грамматическим расширением — с другой, идет непрерывно. Креолизация — дискретное явление: язык либо стал для кого-то родным, либо нет. Тем не менее основное разграничение между видами контактных языков приходится проводить в непрерывной, а не в дискретной области: препиджин и ранний пиджин и в социолингвистическом, и в структурном отношениях качественно отличаются от расширенных пиджинов и креолов; первые — это вспомогательные языки ограниченного употребления, вторые не имеют принципиальных отличий от любых других естественных языков.

Контактный континуум

В ходе исторической эволюции контактные языки развивались как за счет внутренних ресурсов, так и под воздействием внешних влияний. Общности, пользовавшиеся контактными языками, редко оказывались в полной изоляции, но в течение длительного времени они испытывали влияние "верхнего социального барьера". Поэтому владение европейскими языками, а стало быть и возможности воздействия последних через двуязычие самой контактной общности на новые языки были очень ограничены. Если это положение менялось, контактный язык начинал подвергаться влиянию занимавшего главенствующее положение европейского языка.

Когда европейский язык оказывался отличным от языка-лексификатора (голландский в Суринаме, английский на Тринидаде или Сейшельских о-вах), его влияние ограничивалось лексикой и отчасти синтаксисом. Но взаимодействие лексификатора и креола имело принципиально иные результаты: возникал так называемый посткреольский континуум.

Понятие языкового континуума, разработанное и широко использовавшееся в диалектологии, к креольским языкам впервые было применено Р. ДеКампом при анализе соотношения англо-креольских языков Карибии и английского. Природа диалектного и контактного континуумов в корне различна: первый имеет пространственную (территориальную) мотивацию, второй — социальную. В каждой точке диалектного континуума имеется своеобразный местный стандарт, выделить же какие-либо локальные стандарты на социальном пространстве контактного континуума затруднительно.

Посткреольский континуум развивается в большинстве тех ситуаций, когда в повседневном употреблении с креольским языком начинает конкурировать язык-лексификатор. Например, взаимопонимание между наиболее "ортодоксальным" вариантом гайянского креола и нормативным английским исключено. Но в реальной городской речи встречаются многочисленные промежуточные варианты, подчас мало напоминающие и нормативный английский, и "ортодоксальный" креол.

Простейшая модель описания посткреольского континуума была разработана У. Стюартом, предложившим различать наиболее удаленную от лексификатора разновидность креола (базилект) и наиболее близкую к нему (акролект) с серией промежуточных разновидностей (мезолектов).

Реально посткреольские социумы обычно диглоссны. Языковая компетенция индивида складывается из владения оцениваемым более высоко "индивидуальным акролектом" и менее престижным "индивидуальным базилектом", причем за ними закреплены социально разграниченные функции. Сами говорящие при этом могут не осознавать всей сложности языковой ситуации. Между тем, посткреольские языковые ситуации представляют, вероятно, самый сложный объект социолингвистики. Одномерная континуальная модель их описания упрощает реальность, но как раз простота одномерной модели делает ее эффективным инструментом анализа, а всякая многомерная модель может рассматриваться как комбинация нескольких разнонаправленных одномерных континуумов, скажем, континуумов индивидуальных базилектов и акролектов.

Возможность возникновения и результаты развития таких континуумов не зависят от эволюционной стадии контактного языка: в подходящих социолингвистических условиях контактный континуум может развиваться из препиджина, различных вариантов пиджина и из креола. Примером постпрепиджинного континуума может служить так называемый гастарбайтер-дойч, немецкий язык рабочих — иммигрантов в ФРГ. Современный фиджийский этнолект индийцев на Фиджи представляет собой постпиджинный континуум. На Гавайях до недавнего времени сосуществовали во взаимодействии постпиджинный и посткреольский континуумы.

Для возникновения континуума необходимо, во-первых, чтобы носители контактного языка имели социальную мотивацию для освоения более престижного нормативного языка, идентичного или близкого к языку-лексификатору, а во-вторых, чтобы образцы такого целевого языка были им доступны. Результаты развития континуума зависят от степени мотивации овладения новой коммуникативной системой, от близости целевого языка к лексификатору, от доступности образцов, их фактической близости к целевому языку и массы сопутствующих обстоятельств.

Креол и целевой язык первоначально представляют собой не варианты одной системы, а две очень различные системы, хотя в силу их лексической близости между ними существует некоторая степень взаимопонимания. На продвинутой стадии процесс декреолизации эквивалентен языковому изменению в диалекте или городском просторечии под влиянием заимствований из нормативного языка.

В начальной фазе развития континуума отдельные идиолекты начинают испытывать интерференционное воздействие престижного языка. Постепенно контактный язык поляризуется на базилектную и акролектную разновидности, каждая из которых продолжает сдвигаться в направлении целевого языка. Базилектные и акролектные разновидности декреолизуются неравномерно: спектр мезолектов может и сужаться, и расширяться.

Декреолизация может зайти достаточно далеко, и посткреольское состояние оказывается столь близким к языку-лексификатору, что его уже не вполне корректно рассматривать как самостоятельный, отличный от лексификатора, язык. По каким-либо социальным причинам декреолизация может приостановиться, вырабатывается своеобразный стандарт, обладающий для его носителей этнокультурной ценностью (например, блэк-инглиш, "диалект" афроамериканцев США). В этих случаях можно утверждать, что мотивация овладения суперстратным языком прекращается, он более не является целевым языком; имеется даже тенденция формировать стандарт на основе базилекта, чтобы отличия двух языковых образований были более рельефны.

Целевой язык при развитии контактного континуума и лексификатор, на базе которого некогда формировался пиджин, почти никогда не бывают идентичны. В процессе пиджинизации моделью обычно служат просторечные социолекты, жаргон моряков и т.п. Акролект же в своем развитии ориентируется на более престижные нормированные коды.

Функционирование развитых пиджинов и креольских языков

Языковые ситуации в странах распространения креольских языков сильно различаются. В некоторых случаях эти языки являются родными для подавляющего большинства населения страны (Гаити, Ямайка и ряд других островных государств Вест-Индии, Республика Кабо-Верде), в других — там, где креольский этнос представляет собой одну из нескольких крупных этнических групп населения, — это основные языки межэтнического общения (Суринам, Сьерра-Леоне, Маврикий). Наконец, могут существовать и небольшие креолоязычные группы, язык которых используется лишь для внутриэтнического общения (такие группы есть в ряде государств Америки, Южной и Юго-Восточной Азии, в Австралии; из упоминавшихся языков к ним относятся сарамакка, брокен).

Расширенные пиджины в первую очередь используются как языки межэтнического общения (при этом, как указывалось, постепенно происходит их креолизация). В своих коммуникативных возможностях развитые расширенные пиджины, как и креолы, принципиально ничем не уступают языкам, которые формировались иными путями. Спектр выполняемых ими функций определяется не их происхождением, а их официальным статусом и отношением к ним самих говорящих.

Вот несколько примеров.

Бислама провозглашен национальным языком Республики Вануату, но традиция его использования в государственных структурах пока еще только складывается и в официальном употреблении он уступает английскому и французскому — языкам бывших метрополий. Пиджин Соломоновых о-вов официального статуса не имеет, хотя широко используется в средствах массовой информации. Среди тихоокеанских контактных языков функционально наиболее развит ток-писин. Хотя официальными в Папуа — Новой Гвинее объявлены три языка (ток-писин, хири-моту, английский), именно ток-писин служит основным рабочим языком центрального правительства и большинства провинциальных администраций. На всех этих языках создается художественная литература. Роль ток-писина в новогвинейском обществе хорошо характеризует следующее сообщение газеты "Пост-Курир" о встрече премьер-министров Папуа-Новой Гвинеи и Японии (1977): "В ходе переговоров м-р Сомаре, великолепно говорящий по-английски, пользовался пиджином. Секретарь по иностранным делам, м-р Тони Сиагуру, переводил пиджин на английский, а японский переводчик, в свою очередь, переводил для м-ра Фукуды. Как сообщил позднее официальный представитель ПНГ, м-р Сомаре решил пользоваться пиджином, поскольку может лучше выразить на нем свои мысли".

Большинство европейцев (лингвисты не исключение) традиционно считали креольские языки и пиджины лишь исковерканными формами английского, французского и других языков. Этот предрассудок довольно долго мешал успешному функциональному развитию креолов и расширенных пиджинов, изданию на них литературы, использованию в образовании и официальных сферах. В 1953 г. ООН даже обязала Австралию, управлявшую в то время подопечной территорией Новая Гвинея, отменить использование пиджина в административных целях и прекратить субсидировать те школы, где на нем велось обучение.

Важным функциональным отличием расширенных пиджинов и креолов является то, что первые не на всей территории своего распространения функционируют в полном объеме. Для многих носителей в удаленных центральных районах Новой Гвинеи ток-писин продолжает оставаться вспомогательным средством элементарного межэтнического общения, т.е. стабильным, но не расширенным пиджином. Тем не менее в качестве языка-посредника он постепенно вытесняет региональные лингва-франка.

Примеры быстрого структурного и функционального развития пиджинов, роста их престижа наблюдаются и в других регионах мира. Например, фанагало, возникший на юге Африки как пиджин для поддержания элементарной межэтнической коммуникации и еще несколько десятилетий назад ассоциировавшийся исключительно с отношением "хозяин-слуга", стал ведущим языком общения в многонациональных трудовых коллективах, он широко используется и в быту; часто к нему прибегают и южноафриканские индийцы. Любопытно, что фанагало, ни для кого не будучи родным языком, становится символом идентичности даже для белых южноафриканцев. В литературе описан такой показательный эпизод: белого южноафриканца, эмигрировавшего в Новую Зеландию, приятель снимает на видеопленку, чтобы отослать ее знакомым в ЮАР как рождественский подарок. Тот, сначала смутившись, говорит в объектив: Hey wena? Ini wena buka? ‘Эй, ты? Куда смотришь?" — и после паузы добавляет: Kanjani lapa kaya? ‘Как дела на родине? ‘. Использование фанагало в данном случае иллюстрирует его важную символическую ценность для говорящего.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *